Неточные совпадения
Как они делают, бог их ведает: кажется, и не очень мудреные вещи говорят, а девица то и
дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает что расскажет: или поведет речь о том, что Россия очень пространное
государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется, чем та, которая его слушает.
День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского
государства.
Но кто причиною, что сия смрадная болезнь во всех
государствах делает столь великие опустошения, не токмо пожиная много настоящего поколения, но сокращая
дни грядущих?
Гордитеся, тщеславные созидатели градов, гордитесь, основатели
государств; мечтайте, что слава имени вашего будет вечна; столпите камень на камень до самых облаков; иссекайте изображения ваших подвигов и надписи,
дела ваши возвещающие.
Артемий Филиппович. Смотрите, чтоб он вас по почте не отправил куды-нибудь подальше. Слушайте: эти
дела не так делаются в благоустроенном
государстве. Зачем нас здесь целый эскадрон? Представиться нужно поодиночке, да между четырех глаз и того… как там следует — чтобы и уши не слыхали. Вот как в обществе благоустроенном делается! Ну, вот вы, Аммос Федорович, первый и начните.
— Да, но на что направлена его деятельность? — сказал Алексей Александрович. — На то ли, чтобы делать
дело, или переделывать то, что сделано? Несчастье нашего
государства — это бумажная администрация, которой он достойный представитель.
Он чувствовал, что он глубже, чем когда-нибудь, вникал теперь в это усложнение и что в голове его нарождалась — он без самообольщения мог сказать — капитальная мысль, долженствующая распутать всё это
дело, возвысить его в служебной карьере, уронить его врагов и потому принести величайшую пользу
государству.
Их деды — попы, мелкие торговцы, трактирщики, подрядчики, вообще — городское мещанство, но их отцы ходили в народ, судились по
делу 193-х, сотнями сидели в тюрьмах, ссылались в Сибирь, их детей мы можем отметить среди эсеров, меньшевиков, но, разумеется, гораздо больше среди интеллигенции служилой, то есть так или иначе укрепляющей структуру
государства, все еще самодержавного, которое в будущем году намерено праздновать трехсотлетие своего бытия.
— Я
государству — не враг, ежели такое большое
дело начинаете, я землю дешево продам. — Человек в поддевке повернул голову, показав Самгину темный глаз, острый нос, седую козлиную бородку, посмотрел, как бородатый в сюртуке считает поданное ему на тарелке серебро сдачи со счета, и вполголоса сказал своему собеседнику...
— Странное
дело, — продолжал он, недоуменно вздернув плечи, — но я замечал, что чем здоровее человек, тем более жестоко грызет его цинга, а слабые переносят ее легче. Вероятно, это не так, а вот сложилось такое впечатление. Прокаженные встречаются там, меряченье нередко… Вообще — край не из веселых. И все-таки, знаешь, Клим, — замечательный народ живет в
государстве Романовых, черт их возьми! Остяки, например, и особенно — вогулы…
Он смотрел вслед быстро уходящему, закуривая папиросу, и думал о том, что в то время, как «
государству грозит разрушение под ударами врага и все должны единодушно, необоримой, гранитной стеной встать пред врагом», — в эти грозные
дни такие безответственные люди, как этот хлыщ и Яковы, как плотник Осип или Тагильский, сеют среди людей разрушительные мысли, идеи. Вполне естественно было вспомнить о ротмистре Рущиц-Стрыйском, но тут Клим Иванович испугался, чувствуя себя в опасности.
— Он очень милый старик, даже либерал, но — глуп, — говорила она, подтягивая гримасами веки, обнажавшие пустоту глаз. — Он говорит: мы не торопимся, потому что хотим сделать все как можно лучше; мы терпеливо ждем, когда подрастут люди, которым можно дать голос в
делах управления
государством. Но ведь я у него не конституции прошу, а покровительства Императорского музыкального общества для моей школы.
Я изумился. В самом
деле сходство Пугачева с моим вожатым было разительно. Я удостоверился, что Пугачев и он были одно и то же лицо, и понял тогда причину пощады, мне оказанной. Я не мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств: детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от петли, и пьяница, шатавшийся по постоялым дворам, осаждал крепости и потрясал
государством!
Настала наконец самая любопытная эпоха нашего пребывания в Японии: завязывается путем
дело, за которым прибыли, в одно время, экспедиции от двух
государств.
Простыми глазами сразу увидишь, что находишься по преимуществу в земледельческом
государстве и что недаром рука богдыхана касается однажды в год плуга как главного, великого деятеля страны: всякая вещь обдуманно, не как-нибудь, применена к
делу; все обработано, окончено; не увидишь кучки соломы, небрежно и не у места брошенной, нет упадшего плетня и блуждающей среди посевов козы или коровы; не валяется нигде оставленное без умысла и бесполезно гниющее бревно или какой-нибудь подобный годный в
дело предмет.
Они назвали залив, где мы стояли, по имени, также и все его берега, мысы, острова, деревни, сказали даже, что здесь родина их нынешнего короля; еще объявили, что южнее от них, на
день езды, есть место, мимо которого мы уже прошли, большое и торговое, куда свозятся товары в
государстве.
Наконец надо же и совесть знать, пора и приехать. В этом японском, по преимуществу тридесятом,
государстве можно еще оправдываться и тем, что «скоро сказка сказывается, да не скоро
дело делается». Чуть ли эта поговорка не здесь родилась и перешла по соседству с Востоком и к нам, как и многое другое… Но мы выросли, и поговорка осталась у нас в сказках.
— Я иду из положения, что это смешение элементов, то есть сущностей церкви и
государства, отдельно взятых, будет, конечно, вечным, несмотря на то, что оно невозможно и что его никогда нельзя будет привести не только в нормальное, но и в сколько-нибудь согласимое состояние, потому что ложь лежит в самом основании
дела.
— Да что же это в самом
деле такое? — воскликнул Миусов, как бы вдруг прорвавшись, — устраняется на земле
государство, а церковь возводится на степень
государства! Это не то что ультрамонтанство, это архиультрамонтанство! Это папе Григорию Седьмому не мерещилось!
Некоторые славянофильствующие и в наши горестные
дни думают, что если мы, русские, станем активными в отношении к
государству и культуре, овладевающими и упорядочивающими, если начнем из глубины своего духа создавать новую, свободную общественность и необходимые нам материальные орудия, если вступим на путь технического развития, то во всем будем подобными немцам и потеряем нашу самобытность.
И в огромном
деле создания и охранения своего
государства русский народ истощал свои силы.
«Свободная» личность у него часовой и работник без выслуги, она несет службу и должна стоять на карауле до смены смертью, она должна морить в себе все лично-страстное, все внешнее долгу, потому что она — не она, ее смысл, ее сущность вне ее, она — орган справедливости, она предназначена, как
дева Мария, носить в мучениях идею и водворить ее на свет для спасения
государства.
В растворенные двери реставрированного атриума, без лар и пенат, видится уже не анархия, не уничтожение власти,
государства, а строгий чин, с централизацией, с вмешательством в семейные
дела, с наследством и с лишением его за наказание; все старые римские грехи выглядывают с ними из щелей своими мертвыми глазами статуи.
Глава
государства Калинин сказал нам изумительную фразу: «Рекомендация Луначарского не имеет никакого значения, все равно как если бы я дал рекомендацию за своей подписью — тоже не имело бы никакого значения, другое
дело, если бы товарищ Сталин рекомендовал».
Он тоже совершенно не
разделяет патриархально-семейственной идеологии славянофилов и думает, что в России
государство сильнее семьи.
Отдача каторжных в услужение частным лицам находится в полном противоречии со взглядом законодателя на наказание: это — не каторга, а крепостничество, так как каторжный служит не
государству, а лицу, которому нет никакого
дела до исправительных целей или до идеи равномерности наказания; он — не ссыльнокаторжный, а раб, зависящий от воли барина и его семьи, угождающий их прихотям, участвующий в кухонных дрязгах.
Ездил он, ездил по разным царствам, по разным
государствам — скоро сказка сказывается, не скоро
дело делается — и приехал в чужедальное
государство.
Шли мы через великую степь Китайским
государством сорок и четыре
дня сряду.
Не раз возобновлялся у них разговор об этом, и сердечными, задушевными словами Пантелея убедился Алексей, что затеянное ветлужское
дело чем-то не чисто… Про Стуколова, пропадавшего так долго без вести, так они и решили, что не по дальним местам, не по чужим
государствам он странствовал, а, должно быть, за фальшивую монету сослан был на каторгу и оттуда бежал.
Языческое
государство не может и не должно быть упразднено и отвергнуто, его функция остается в силе, пока грех и зло лежат на
дне человеческой природы, но
государство должно быть разоблачено как язычески-ветхозаветное, а не христиански-новозаветное.
Вот и собирается тот купец по своим торговым
делам за море, за тридевять земель, в тридевятое царство, в тридесятое
государство, и говорит он своим любезным дочерям: «Дочери мои милые, дочери мои хорошие, дочери мои пригожие, еду я по своим купецкиим
делам за тридевять земель, в тридевятое царство, тридесятое
государство, и мало ли, много ли времени проезжу — не ведаю, и наказываю я вам жить без меня честно и смирно; и коли вы будете жить без меня честно и смирно, то привезу вам такие гостинцы, каких вы сами похочете, и даю я вам сроку думать на три
дня, и тогда вы мне скажете, каких гостинцев вам хочется».
Окончательная победа над злом есть более
дело церкви, чем общества или
государства.
Но
государство по своей природе претендует на всеобщее, всеохватывающее значение, оно ни с кем и ни с чем не хочет
делить суверенитета.
Она жила, распоряжалась, кормила чиновников обедами, выдавала беременных девок замуж за мужиков в дальние деревни, содержала целую стаю приказных, которые именем ее вели тяжебные
дела в судах, и никогда ей даже на мысль не приходило, что она живет и действует таким образом — в
государстве.
— А ты как думала, дурочка! Ведь я на государственной службе состою и, следовательно, несу известные обязанности.
Государство, мой друг, не шутит. Оно уволило меня на двадцать восемь
дней, а на двадцать девятый
день требует, чтоб я был на своем посту. Ступай же, ангел мой, и постарайся заснуть! В десять часов я тебя разбужу, ты нальешь мне чаю, а в одиннадцать часов я беру шляпу и спешу в департамент!
— Знаю и все-таки говорю:
государство там как хочет, а свои
дела впереди всего! А об птенцовских лугах так тебе скажу: ежели ты их себе не присудишь, так лучше и усадьбу, и хозяйство — всё зараньше нарушь! Плохо, мой друг, то хозяйство, где скота заведено пропасть, а кормить его нечем!
А между тем этот человек существует (cogito ergo sum [мыслю — значит, существую (лат.)]), получает жалованье, устроивает, как может, свои
дела, и я даже положительно знаю, что 20-го февраля он подал голос за республиканца. И все это он делает, ни разу в жизни не спросив себя: «Что такое
государство?»
Но ведь
дело не в нем одном, а в
государстве — в
государстве, относительно которого народ представляет лишь тягольную единицу.
Из области
государства дело переходит в область вопроса о кличках и о принадлежности тому или другому хозяину.
— Так что ж что
государству!
Государство — само по себе, а свои
дела — сами по себе. Об своих
делах всякий должен радеть: грех великий у того на душе, который об устройстве своем не печется! Ты знаешь ли, что в Писании-то сказано: имущему прибавится, а у неимущего и последнее отнимется!
Результатом такого положения вещей является, конечно, не торжество
государства, а торжество ловких людей. Не преданность стране, не талант, не ум делаются гарантией успеха, а пронырливость, наглость и предательство. И Франция доказала это самым
делом, безропотно, в течение двадцати лет, вынося иго людей, которых, по счастливому выражению одной английской газеты, всякий честный француз счел бы позором посадить за свой домашний обед.
Горохов улыбнулся и обнял Наденьку за талию. Он понимал тайну Наденькиных восклицаний и не без основания надеялся, что с той минуты, как она назвала
государство противным,
дело непременно должно пойти на лад. И действительно, как только Наденька почувствовала, что он гладит ее по спине, так тотчас же все ее сомнения рассеялись. Через минуту она уже обвила руками его шею и говорила...
«Несомненно, что она призывает меня только для медицинской помощи… Разве я, безумец, не понимаю то расстояние, которое
разделяет ничтожного помощника аптекаря от фаворитки первого вельможи в
государстве, фаворитки властной, всесильной, держащей в своих руках не только подчиненных грозного графа, но и самого его, перед которым трепещет вся Россия» — неслось в голове Воскресенского.
Адмирал Александр Семенович Шишков, министр народного просвещения, с присущим ему горячим красноречием, высказался, что
государство не может ни одного
дня оставаться без императора и что присягу прежде всего, надо дать великому князю Константину, и он волен принять корону или отказаться от нее.
Николай Павлович колебался распечатать ли письмо, адресованное императору, но заставив повторить себе точные инструкции, данные Дибичем своему посланному, сломал печать, так как
дело могло касаться благосостояния
государства.
— Ну, Иларион Ардальонович, — сказал он, входя к Захаревскому, — я сейчас со следствия; во-первых, это — святейшее и величайшее
дело. Следователь важнее попа для народа: уполномоченный правом
государства, он входит в дом к человеку, делает у него обыск, требует ответов от его совести, это черт знает что такое!
Замечу, что у нас многие полагали, что в
день манифеста будет нечто необычайное, в том роде, как предсказывал Липутин, и всё ведь так называемые знатоки народа и
государства.
Но — чудное
дело! превратившись в англомана, Иван Петрович стал в то же время патриотом, по крайней мере он называл себя патриотом, хотя Россию знал плохо, не придерживался ни одной русской привычки и по-русски изъяснялся странно: в обыкновенной беседе речь его, неповоротливая и вялая, вся пестрела галлицизмами; но чуть разговор касался предметов важных, у Ивана Петровича тотчас являлись выражения вроде: «оказать новые опыты самоусердия», «сие не согласуется с самою натурою обстоятельства» и т.д. Иван Петрович привез с собою несколько рукописных планов, касавшихся до устройства и улучшения
государства; он очень был недоволен всем, что видел, — отсутствие системы в особенности возбуждало его желчь.
— Они, Иван Иванович, хохочут, — им это приятно, хотя
дело касается разрушения
государства, как сказали господин директор. Тут, Иван Иванович, не полоть, а пахать надо…
Царевич Иоанн, хотя
разделял с отцом его злодейства, но почувствовал этот раз унижение
государства и попросился у царя с войском против Батория. Иоанн увидел в этом замысел свергнуть его с престола, и царевич, спасенный когда-то Серебряным на Поганой Луже, не избежал теперь лютой смерти. В припадке бешенства отец убил его ударом острого посоха. Рассказывают, что Годунов, бросившийся между них, был жестоко изранен царем и сохранил жизнь только благодаря врачебному искусству пермского гостя Строгонова.